His way

В Высшей школе сценических искусств прошла встреча с Данилой Козловским, которого Константин Райкин назвал лучшим актером своего поколения и вообще одним из лучших артистов России. А роль Лопахина в «Вишневом саде» Льва Додина – своим самым сильным театральным впечатлением за последнее время.

Студенты завалили вопросами своего именитого коллегу. Предлагаем вашему вниманию фрагменты этой встречи.

Крестный отец района

- Я в своей жизни не сделал бы две вещи: не заглянул бы в ту дверь, за которой можно увидеть свое будущее, и ничего не поменял бы в своей жизни, ведь каждый шаг, который мы считаем ошибочным, являются частью твоего пути: без ошибок не было бы удач. Разве что хотел бы исправить то, что к своим тридцати годам невольно сделал больно кому-то из людей.

Я был сложным ребенком – крестным отцом района. Чего только мы с братьями не вытворяли: выходили не в дверь, а в окно, по трубам, питались в ресторанах (на кухне), шлялись по запрещенным объектам, били стёкла. Единственным спасением было отдать нас в кадетский корпус. Причём я, в отличие от братьев, иногда задумывался над своими поступками, поэтому меня оставляли в школе. Но я наотрез отказался с ними расставаться. В итоге братьев выгнали из кадетского корпуса. А мне вдруг захотелось быть идеальным. Чтобы мама мной гордилась. Это желание доходило до абсурда: у всех увольнительная, местные расходятся по домам, не местные, как я, играют в футбол. А я докладываю командиру: «Кадет Козловский пол в туалете вымыл. Где еще помыть пол?» - «Да успокойся, Козловский, иди в футбол поиграй». В общем, в 6-7 классе мне захотелось быть дико образцовым. Потом это желание поубавилось, но кадетский корпус я решил закончить. Откуда меня только не выгоняли – французская спецшкола, лицей, балетная студия. А тут я решил довести дело до конца. Но понимал, что заниматься военным делом не хочу. Прятался под кроватью, спасаясь от строевых занятий (за месяц до 9-го мая нас начинали гонять на строевые, и это было дико скучно).

Я задумался о том, чем же все-таки хочу заниматься. Вспомнил, что все время участвовал в театральных кружках, в кадетском корпусе собрал хор, устроил КВН (правда, его тут же прикрыли после ироничной критики начальства). И я понял, что это мое. Мама меня предупредила, что самое сложное в актерской профессии – конкуренция: и в театрах не всегда есть роли, которые хочется играть, и в кино попасть непросто. Но я в свои восемнадцать только хмыкнул. Мы стали анализировать ситуацию с театральными вузами. В Москве никого не выбрали (Константин Аркадьевич в тот год не принимал), а в Питере набирал Лев Абрамович, хоть я и не знал, кто такой Додин. Поступал я ко всем мастерам Академии, и все готовы были меня сразу взять. Кроме Додина. Естественно, я рвался туда, где меня гладят по головке. Но благодаря маме, все-таки сделал правильный выбор. И с самого начала четко понимал, что хочу этим заниматься. Когда у меня спрашивают – посоветуйте, мол, куда поступать, в театральный или в юридический – я сразу говорю: в юридический. Если возник вопрос о выборе, то посвящать жизнь этой профессии точно не надо.

Я быстро резался и быстро зашивался

- Институт стал для меня вторым рождением. После кадетского корпуса, где я шесть лет носил одну и ту же форму, пел одни и те же строевые песни, все было прекрасным: и возможность носить длинные волосы, разговаривать сразу с пятью девушками, репетировать, как проклятые. Самое сложное началось тогда, когда у меня стало не получаться. Я был старательный (сказывалась кадетская школа), привык к похвалам. Все делал быстро. Сказали «порезаться» на занятии по мастерству актера – и я быстро «резался», быстро «зашивался». «Погоди, Даня, - говорили мне. – Не торопись, тут важен процесс»… Как-то у нас был экзамен по «Евгению Онегину», и на мою долю пришлось процентов семьдесят текста: и за Онегина, и за Пушкина, и Ленского зацепил. Я ждал похвалы, а услышал принципиально другие слова. У меня в голове не укладывалось – как же так, всем нравилось и, в конце концов, я работал! А Додин сказал мне тогда, что я радоваться должен, если не получается, это значит, что наступает новый этап моего развития.

К счастью, мне не пришлось искать работу после окончания вуза. На третьем курсе сыграл Эдгара в «Короле Лира». Репетировал со всем курсом «Жизнь и судьбу». И еще понимал, что буду играть Виктора в «Варшавской мелодии». Так что у меня уже было три интересных спектакля к концу учёбы. К тому же, я снялся у Германа-младшего и интуитивно понимал, что нахожусь на правильном пути. Когда закончились съемки и стало туго с деньгами, я, сжав зубы, отказывался от большого количества не самых художественных сериалов – ждал СВОЕГО фильма, продолжал заниматься театром. У нас такая профессия, что очень важно, с какими людьми ты работаешь, кто твой «главнокомандующий». Тогда ты сможешь заниматься ею честно, хотя я ни в коем случае не осуждаю коллег, которые идут на какие-то компромиссы.

«Большая мечта обыкновенного человека»

- В моем понимании, актерская профессия – это постоянная неудовлетворенность и желание выйти за рамки уже достигнутого. Как только ты консервируешься, делая пусть даже то, что у тебя хорошо получается, ты останавливаешься внутренне. Проект «Большая мечта обыкновенного человека» - как раз такая попытка выйти за рамки. К тому же, я очень люблю эту музыку, это фантастическое, страшное, прекрасное время, этот кинематограф, этих женщин, и мне важно было объясниться им в любви. Я вовсе не претендую на звание «местного Синатры», но этот проект мне дорог и из-за моих чувств, и ради развития профессии. Я чувствую, что мне он помог даже в спектаклях, которые уже шли.

«My way» в «Вишневом саду»

- Когда я выпиваю, то зову друзей в караоке попеть. И все знают, что сначала я буду петь «My way», очень люблю эту песню. Потом будут разные другие песни, а под конец снова «My way». К репетициям «Вишневого сада» я подключился не сразу – был на съемках. А когда вошел в процесс, оказалось, что все ищут песню для Лопахина. «Он вообще-то «My way» должен петь», - подумал я. Репетируем мы, репетируем, доходим до места, где Лопахин что-то условное поет. Пока однажды Лев Абрамович не приходит на репетицию с идеей, что должен петь Лопахин. Когда зазвучали первые аккорды, все выразительно воззрились на меня, а Лиза с Ксюшей даже подошли потом: «Ну ты же понимаешь, что Лопахин не может петь My way?» - «Он будет ее петь», - говорю.

Зачем нужен театр

- Театр – фантастическая вещь, которая происходит с тобой здесь и сейчас. Раза три я был на сцене абсолютно свободен (и это подтвердили мои коллеги) – понимал, что могу делать все, что захочу. Понимал, что ухватил что-то такое, ради чего мы занимаемся нашим странным делом, ночами не спим, близких изводим. Это сильнее наркотика (если говорить об эгоистических удовольствиях).

Ничто так не развивает тебя, как театр. Артист должен уметь все: петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, владеть иностранными языками, жонглировать. Сцена требует постоянного движения и развития вверх.

Театр имеет невероятную силу. Помню, на «Варшавской мелодии» увидел в первом ряду мужика, который явно ошибся адресом. Он сидел, отвернувшись от сцены, и уничтожал взглядом свою жену (наверное, проспорил ей). Потом я увидел, что он иногда стал поглядывать на сцену. В одном месте героиня рвет бусы, и бусинки рассыпаются. И вдруг я увидел, как он плачет – и не понимает, что с ним происходит, что с этим делать. А затем украдкой поднимает бусинку и кладет себе в карман. Я не знаю, придет ли он еще когда-нибудь в театр, но происходящее на сцене его на секунду изменило. Нечто похожее произошло с моим братом. Он приехал в Питер, в очень сложный для себя период. Пошел на «Братьев и сестёр». Мы вышли из театра, я спросил его про спектакль. «Ты знаешь, - ответил мне брат, вовсе не из желания сделать мне приятное, – я хочу жить по-другому». И всё. Больше мы с ним про театр не разговаривали.

Другие новости