Правила счастья и страха

Актеры-третьекурсники мастерской Камы Гинкаса и Олега Тополянского под руководством режиссера Константина Мишина набросали «экстравагантный портрет» Даниила Хармса.

Обрывки коротеньких стихотворений, сценок и дневниковых записей, протокол допроса Хармса от 18 декабря 1931 года и даже откуда ни возьмись «Экзамен» Саши Черного сшиты на скорую нитку в легкую ткань абсурдистского текста, скроены по вечной моде бесформенных балахонов бродяг и поэтов, наброшены на легкие тела молодых актеров, которые многое «договаривают» здесь пластикой. Благо Хармс максимально спрямил путь и сократил расстояние от детского лепета до трагедии, от зауми языка до абсурда жизни. А в искусстве и собственной жизни стер, кажется, все границы, как в знаменитом описании Анатолия Александрова, которому довелось разбирать архив писателя: «Он писал стихи, рассказы, пьесы, играл на фисгармонии и валторне, неплохо пел, великолепно танцевал чечетку, рисовал, показывал фокусы, прекрасно читал с эстрады свои и чужие стихи, искусно играл на бильярде, умел ходит по перилам балкона на последнем этаже Ленинградского Дома книги, любил изображать муху в тот момент, когда та размышляет, куда бы ей полететь, умел писать заумные стихи, философские трактаты и комедийные репризы для цирка, любил изображать своего несуществующего брата Ивана Ивановича Хармса, приват-доцента Санкт-Петербургского университета, брюзгу и сноба». Именно такой портрет и предстояло нарисовать актерам – чтоб и колесом пройтись, и муха в раздумье, и заумь, и комедия, и улыбка на окровавленных губах.

Константин Мишин сочинил спектакль о нелепых и радостных людях и страшном времени, в котором они обречены, ибо само их жизнелюбие оскорбительно для адептов этого времени. О ворованном воздухе свободы, будь то игра на запретном саксофоне, любовь или острейшее наслаждение от перестука пишущей машинки. О творчестве, к которому писатель «приговорен» просто своей природой.

«Хармс» сделан точно по манифесту обэриутов, где актеру, изображающему министра позволено выть по-волчьи, и изображающему русского мужика – витийствовать на латыни, потому что это «будет тот сюжет, который может дать только театр» - и это тоже интересно зрителю.

Тела распадаются на части: пианист (Александр Плотников) играет, повернувшись к публике спиной и посмертной маской одновременно, а незадачливый ухажер таскается за барышней, согнувшись пополам, – так, что из воротника пальто торчит не лицо, а полная его противоположность.

Реальность распадается на фрагменты. Вот нелепый шепелявый мужичок, позеленевший от воздержания и душой, и одеждой (Дмитрий Агафонов), мечтает о сексе с высокой девушкой – и мироздание посылает ему такую встречу, что превосходит все его ожидания (Надежда Карпова). А за обрывками их фривольного текста – «Я упал так низко, что мне уже никогда не подняться», «А почему вам нравятся мои чулки?», «говорят, скоро всем бабам обрежут задницы и пустят их гулять по Володарской» и так далее - угадываются не прозвучавшие продолжения. А в них говорится об аресте, которым заканчивается свидание в чулках, о непереносимом голоде, который Хармс терпел уже задолго до войны, о Большом доме, который располагался как раз на Володарском (ныне Лиговском) проспекте.

Вот два чудака в арестантских робах, спорят, «а на каком языке говорили в Раю?».

Леонардо соблазняет Еву райским яблоком (пациент в белой пижаме протягивает бутылку водки товарищу по несчастью).

Неказистый служащий клеит институтку, а та яростно отбивается вопросами: «Когда Лойола орден основал?!?.. Что сделал для науки Декарт, Бекон, Паскаль и Галилей?!?... но все-таки сдается.

Черный человек методично рвет написанное поэтом.

Два очарованных счастливца прячут было в шароварах запрещенные инструменты, но попадаются на уловку особиста в штатском, который ловко обманул их бдительность, показав им – кто бы мог подумать - саксофон.

Поэт исповедуется по телефону с оборванным проводом.

Веселый парень кружит босоногую девушку в красном платье.

НКВДшники куда-то сгоняют толпу полуодетых мужчин и женщин.

Мир «Хармса» соткан из счастья и страха, поисков смыслов, рифм и форм – и лазеек для спасения, избыточности и намеков, кунштюков и виноватых улыбок.

А самая страшная и, пожалуй, самая цельная сцена – «Правила жизни счастливого человека», которые один из хармсов в исполнении Андрея Максимова вздумал читать не где-нибудь, а в подвале Большого дома, и не кому-нибудь, а трем службистам. «Вставай не позднее двенадцати часов» - и глаз заплывает от удара. «В очередях вставать непременно за дамами» - и в лицо летит второй удар. «Каждое утро и каждый вечер делай гимнастику и обтирания» - и упыри в погонах лезут в рот вырывать здоровые зубы. Сцене вторит музыка: мирные пассажи фортепиано прерывают угрожающие ударные. Фортепиано замолкает – и начинает вновь, и вновь ударные побеждают. Вместе с зубом летит на пол очередной выломанный молоточек рояля – еще один отнятый у музыки звук. А писатель, сплюнув кровь, продолжает проповедовать счастье: «Изучай и пользуй хатху и карму-йогу, дорожи временем», пока последний удар не собьет его с ног.  


Ольга Фукс.

Другие новости